Вообще это, конечно, потрясающая история о мальчике-шизофренике, страдающем раздвоением личности, чья болезнь страшно обостряется от созерцания прекрасного, а так как в окружающем мире прекрасного превеликое множество, то ребёнок перманентно находится в невменяемом состоянии, ловит и коллекционирует каких-то снежных бабочек, разговаривает со своим мёртвым учителем географии, хотя сам же уверяет, что «современный географ, как впрочем и монтер, и водопроводчик, и генерал, живет всего однажды». А этот географ, Норвегов, он то умирает, то снова живой – сидит на подоконники и слушает рассказ мальчишек про свою же кончину.
Норвегов, Савл… Вета… Роза Ветрова… Шейна Соломоновна Трахтенберг. С именами в этой книжке беда. На всех имён не хватило. Кому-то досталось сразу несколько, а кому-то ни одного. Вот взять хотя бы главного дурака, помноженного на два: один вроде как Нимфея, а второй просто «второй». «И куда бы мы ни пришли, о нас говорили: смотрите, вот они – Те Кто Пришли».
Про других учеников школы почти ничего не известно. Этому мальчику просто не до них, ему бы с собой и другим собой разобраться. Поэтому о прочих детях вскользь: «Я помню, что среди нас был, например, мальчик, который на спор мог съесть несколько мух подряд, была девочка, которая вдруг вставала и догола раздевалась, потому что думала, что у нее красивая фигура – догола. Был мальчик, подолгу державший руку в кармане, и он не мог поступать иначе, потому что был слабовольный. Была девочка, которая писала письма самой с��бе и сама себе отвечала. Был мальчик с очень маленькими руками. И была девочка с очень большими глазами, с длинной черной косой и длинными ресницами, она училась на одни пятерки, но она умерла примерно в седьмом классе…». «Один мой товарищ – учимся с ним в одном классе – говорит, что достал где-то целую бочку кислоты, но может быть лжет, не знаю. Во всяком случае, он собирается растворить в ней родителей».
И со временем, разумеется, тоже беда. Мальчик не умеет отделять сегодня от вчера. Иногда кажется, что он просто мечтатель и фантазёр, задающийся обычными для детского возраста вопросами, «почему, например, принято думать, будто за первым января следует второе, а не сразу двадцать восьмое. Да и могут ли вообще дни следовать друг за другом, это какая-то поэтическая ерунда – череда дней. Никакой череды нет, дни приходят когда какому вздумается, а бывает, что и несколько сразу. А бывает, что день долго не приходит. Тогда живешь в пустоте, ничего не понимаешь и сильно болеешь. И другие тоже, тоже болеют, но молчат. Еще я хотел бы сказать, что у каждого человека есть свой особый, не похожий ни на чей, календарь жизни». Звучит красиво, но когда мальчику в тридцать лет – семь, а в семь – тридцать, я лично теряю способность что-либо понимать.
Но да Бог с ним, с этим мальчиком. Более всего мне не понятно, зачем вообще писать об этом так, как об этом написано – местами потоком сознания, без знаков препинания на несколько страниц? Зачем такая чудовищная фабуляция? Если бы во время чтения этой книги у меня под боком была пустая бочка, я как этот безумный мальчик, регулярно наполнял бы её своим криком. Понятно, что это метапроза, автор пишет от лица шизофреника, сам таковым не являясь, и читатель это понимает, как понимает и то, что никто, кроме самого шизофреника, не напишет об этом лучше. И всё равно мне не понятно, зачем. Такая чудная история! Но по ней сто тысяч раз проехались на железном самокате с кубическими колёсами, а ошмётки, склеив в случайном порядке, завязали морским узлом. Зачем? Чтобы все пришли в восторг от формы, а не от содержания? И потом, об этом недурно высказался Бродский, Набоков и кто там ещё… Конечно! «С таким положением лещей трудно не согласиться».
Но я не согласен. Это надо лечить.