Сила романа обусловливается силой конфликтов, положенных в его основу. В романе «Авессалом! Авессалом!» заложено несколько мощных конфликтов. Самый глубокий и интересующий Фолкнера – расовый конфликт, но не просто как противостояние рас или несправедливое угнетение одной расой другой, хотя и это есть. В сфере его пристального внимания конфликт непризнания белой расой даже одной капли афроамериканской крови у человека, внешне выглядящего совершенно, как белый человек. Замешанный на чувстве превосходства своей расы над всеми другими, этот глубоко расистский конфликт непризнания афроамериканцев даже в мельчайшей доле перевешивает любые чувства, даже отцовские и братские. Брат убивает брата. В этом романе есть и другие мощные конфликты – молчаливая борьба за признание отцом законнорожденного в первом браке с Евлалией Бон, женщиной смешанной расы, сына, конфликт, вызванный потенциальным инцестом в случае женитьбы Чарльза Бона на Джудит. Брат убивает брата не из-за потенциального инцеста (к примеру, он ищет оправдания в исторических примерах), а из-за невозможности примириться с мыслью, что сестра выйдет замуж за человека с 1/16 афроамериканской крови. Почему же Чарльз настойчиво едет к Джудит? Потому что он испробовал все возможные способы, чтобы отец, пусть даже косвенно, например, возвращением ему невскрытым письма к Джудит, признал его своим сыном. Если он приедет жениться на Джудит, он надеется, что Сатпен своим вмешательством и непозволением признает отцовство. Отсюда и название. Генри бежал от суда, потом спрятался на старой плантации у Клити. Все трое, Томас Сатпен, и его сыновья Чарльз Бон и Генри, умерли трагически. Старик Сатпен пытался сохранить свою династию, как будто в этом есть какой-то смысл, при этом вел себя, как патриархальный тиран. Во всей этой семейной истории, вернее ее истории ее упадка, есть какая-то бессмысленная одержимость, глупая «принципиальность», что и привело к краху.
Сам роман построен как беседа Квентина Компсона, героя другого романа «Шум и ярость», с Розой Компсон, своим отцом, Шривом, соседом по общежитию в университете. Это не простое описание событий, а пересказ событий прошлого, взгляд из «сегодня» (1909 год) во «вчера», и это прошлое растянуто во времени, охватывая события задолго до, во время и двадцать лет после Гражданской войны между Севером и Югом, протяженностью почти целый век, рассказанное разными людьми в разное время, что разрушает всякую линейность, истинность, что порождает ощущение неясности, ненадежности, поскольку много догадок и интерпретаций, сделанных самим рассказчиками, превращая их в мифоподобную родовую память.
Этот роман – попытка Фолкнера понять, отчего Юг стал таким, каким он стал. Описывая Сатпена, выходца из Виргинии, устами Квентина (да, в этом романе всё только со вторых уст), автор показывает принципиальную разницу между мировоззрением и этическими нормами Севера и Юга в отношениях, связанных с собственностью (хотя, надо сказать, расизм у северян в отношении коренных народов Америки никуда не делся, разница скорее в рабовладении): «… родившись там, он даже никогда не слыхал, не мог представить себе, что существует место, где землю аккуратно поделили и присвоили люди, которые только и делают, что скачут по ней верхом на красивых лошадях или сидят разодетые в красивые наряды на верандах своих больших домов, в то время как другие на них работают; он тогда еще не мог себе представить, что такая жизнь существует, или что кто-нибудь хочет такой жизнью жить, или что существуют все те вещи, какие у них там есть, или что владельцы этих вещей не только могут свысока смотреть на тех, у кого их нет, но что в этом им помогают не только другие владельцы таких же вещей, но даже и те самые люди, на кого они смотрят свысока, те, у кого этих вещей нет и никогда не будет. Ведь там, где он жил, земля принадлежала всем и каждому, и потому человек, который бы не поленился обнести забором кусок земли и сказать: «Это мое», был просто сумасшедший; а что до вещей, то ни у кого не было их больше, чем у тебя, потому что у каждого их было ровно столько, сколько он был в силах взять и удержать, и лишь тот сумасшедший не поленился бы захватить или даже просто пожелать больше вещей, чем он способен был бы съесть либо обменять на порох или виски. Потому-то он и не знал, что существует земля, которая вся аккуратно разделена и закреплена, а на ней живут люди, которые тоже аккуратно разделены и закреплены в зависимости от того, какого цвета у них кожа и чем они владеют, и где немногие присвоили себе право не только распоряжаться жизнью и смертью других, не только их обменивать, покупать и продавать, но еще и заставлять других людей без конца оказывать им разные личные услуги, например наливать виски из бутыли в стакан и подносить им этот стакан или снимать с них сапоги, когда они ложатся спать, — иначе говоря, делать за них все, что люди с незапамятных времен должны были делать и делают сами за себя, пока не умрут, хоть это вовсе никому не нравится и никогда не понравится, но что все, кого он знал, никогда не помышляли переложить на других, точно так же, как им не пришло бы в голову, что за них могут жевать, глотать или дышать.»
Фолкнер резюмирует:
«...Юг поймет: пришла пора расплатиться за то, что он возвел здание своей экономической системы не на твердой скале суровой добродетели, а на зыбучих песках беспринципного приспособления к обстоятельствам и разбойничьей морали.»